Что такое ночница и ревун и какие болезни летают по ветру в поисках людей? Какие недуги вызывала дурная кровь и отчего мог «сдвинуться» мозг? Что такое притка и как она связана с лешим и домовым? Ответы на эти и другие — не менее интересные — вопросы вы найдёте в книге «Духи болезней на Руси» фольклориста Антона Нелихова, которая вышла в издательстве «МИФ». А мы публикуем отрывок из главы 7, посвящённой порче — суеверию, которого так боялись люди на Руси.
Понятия крестьян о порче были крайне путаные, их сложно свести в одну схему. Порчей могли назвать и свалившееся на ногу дерево, и одержимость бесами.
Порчи тоже угрожали со всех сторон. Они летели в воздухе, словно килы, и прятались в траве, как заломы. Они даже сами бегали за жертвой и охотились на неё. Их можно было случайно выпить или съесть. Они были именными и были безадресными. В картине мира русских крестьян порчами было заполнено всё.
Порчу, по уверению простого народа, можно пустить по ветру, по воде и по земле. Случись, например, женщине рано утром выйти на реку или на озеро за водой; вдруг ни с того ни с сего у ног её без ветра начнут бушевать воды: волны плещут и скачут на берег и обдают её холодной струёй. Это порча идёт по воде, пущенная издали, может быть, за двести вёрст, колдуном; она-то и поднимает воды. Случись при этом стоять на берегу человеку одинакового имени с тем, на кого пущена, вот и пристала лютая боль в ноги, руки, в суставы… и ломит она человека, и не даёт ему покою ни днём ни ночью.
Или вышел мужик рано утром, по росе, искать лошадь. Сапогов он не обул, потому что без обуви легче идти, и ходил он там по росе и по болотам до того, что ноги от холоду разбухли, а пришёл домой и почувствовал, что они начали болеть и на животе стало худо, и голова точно в железных тисках сидит, а жилы так и сводит… Это он схватил порчу, пущенную по земле каким-либо тоже дальним колдуном и пущенную, хотя и не на него, но все одно в одно с ним имя.
Яркая разновидность порчи — одержимость, при которой порча становилась чем-то вроде внутреннего паразита. Такая порча была самой персонифицированной болезнью в русской культуре.
Как правило, колдун подсаживал порчу в жертву одним из трёх способов.
Он высушивал мелкое животное (мышь, змею, ящерицу, лягушку, жука), растирал в порошок, с особым заговором всыпал в пищу или питьё и давал недругу. «Порошком порчи» особенно часто вредили на свадебных пирах, когда люди пили и ели с разгульными песнями и без молитв. Но не всегда.
Во Владимирской губернии в кабак ночью пришёл колдун, купил водки и предложил хозяину выпить вместе с ним. Кабатчик взял стакан, уже собрался пригубить, как жена крикнула ему: «Перекрестись, Иван!» Вздрогнул мужчина, перекрестился. Дно стакана лопнуло, водка пролилась. Жена потом говорила, что увидела в стакане «яшшерёнка», который, едва муж перекрестился, пробил головой дно и исчез. Выпей мужчина водку, «яшшерёнок» в нём бы поселился.
Внутри человека порошок «от тепла» превращался в животное, из которого был сделан, а оно разгуливало по всему телу.
Колдунья угостила женщину вином с порошком ящерицы, которая ожила и стала ползать внутри. Чтобы её достать, женщине якобы сделали операцию, но без успеха: ящерица спряталась у неё в заду. Опять сделали операцию, и снова порча улизнула — в пятку.
В Нижегородской губернии священник уверял, что видел в ноге испорченного парня «словно мышь». Схватил её рукой через кожу, она завертелась под ладонью, забилась, вырвалась и ушла глубже в тело.
Колдун как-то дал мужику понюхать растолченную в порошок жабу («жабьяго табаку»). Завелась с тех пор жаба прямо в голове крестьянина и царапала ему мозги. «Совсем измаялся человек, хотел уж руки на себя наложить», — рассказывали о нём. Надоело мужику страдать, поехал в губернскую больницу. «Дохтур» мигом всё понял: «Верно, на мозгу у тебя жаба сидит». Распилил череп, и правда: сидит «в самом мозгу аграмадная жабища и когтями в мозг впилась». Задумался доктор: как её снять, чтобы мозг не повредить? Догадался показать жабе зеркало: она решила, что это её подружка, и прыгнула ей навстречу.
Такой порошок давали не только людям. Его пускали на скотину, и в коровах заводились лягушки со змеями, которые сосали из сердца кровь. Его подбрасывали в избы, и там заводилась тьма мышей или лягушек.
Существует также поверье, что если мышь, хомяка, лягушу или ящерицу высушить и истолочь, то из каждой пылинки могут выйти тоже мыши или ящерицы. Поэтому нужно только бросить куда-нибудь этот порошок, и там разведётся множество хомяков или ящериц. А если этот порошок развести в воде и напоить женщину, то она родит потом мышь или лягушу.
Второй способ попадания порчи в тело — сразу в виде небольшого животного, чаще всего мухи.
В Пермской губернии женщина шла на покос, по дороге обозвала колдуна, и тут же возле неё закружилась муха, которую никак не получалось прогнать. Крестьянка замахала руками, а муха залетела прямо в рот, «покатилась, как лёд холодная, по её горлу, да и села ей прямо на сердце».
Такую «живую» порчу колдуны будто бы раскладывали там, где ходила жертва. На Мезени полагали, что колдун вырезает из берёзы фигурки мелких «тварей» (крыс, мышей), которые в известный момент оживают и следят за жертвой в ожидании, что она выругается. И едва услышат из уст жертвы матерное слово, «втюриваются в рот». По одним рассказам, такие порчи ждут жертву сорок дней, по другим — годы, и стараются сделать так, чтобы человек, проходя рядом, споткнулся, упал и ругнулся, хотя бы и про себя. Порча мигом влетит в рот, а жертве покажется, что она проглотила муху, рыбку, листочек или лягушонка.
«Колдовской порошок» или проглоченные мухи были наиболее типичными способами вселения порчи в человека. Настолько, что случайно влетевшая в рот муха или взятый из рук колдуна квас могли быть триггерами и запускали манию одержимости.
Третий частый приём — похлопывание колдуном по плечу или спине жертвы.
Орловская крестьянка рассказывала, как на неё обиделась колдунья, позвала в гости и ударила по плечу два раза: «Меня так и подрало за кожей, словно хто туда влез и ходит-лазит под кожей. Я опрометью выбежала от ней, и в этот же день закричала на голоса».
«Закричала на голоса» — стала одержимой.
Кроме трёх распространённых сценариев, были и более редкие.
Молодая крестьянка пришла на свадьбу, к ней пристал с нескромными предложениями колдун. Женщина ему не отвечала, и колдун разозлился: «Ну ладно же, ты у меня по-другому заговоришь». Три дня спустя крестьянка вышла ночью во двор. Рядом закружился вихрь, из которого выскочила утка, схватила за подол сарафана и крякнула человеческим голосом: «Пелагея, носи век меня, а то я тебя съем! Ну, говори же, будешь меня носить аль нет?» Перепуганная женщина сказала, что будет, и утка (порча) исчезла: вошла в Пелагею.
Внутри человека порча развивалась, и некоторые начинали кричать, как птица, зверь, а затем разговаривать человеческими голосами. Крестьяне объясняли: попав в человека, порча свивает в середине тела гнездо и растёт, сначала принимая «облик гада» (то есть змеи, мыши, лягушки, даже черепахи), и от неё ещё можно избавиться, но если она закричит, то выгнать уже не получится и можно только «замаривать».
Когда порча издавала звуки, жертву называли кликушей (повсеместно) или икотницей (Русский Север, Прикамье, Сибирь). Иногда встречались другие наименования: крикуха (Орловская губерния), покликуша (Рязанская губерния). Кликушей звали потому, что жертва кричала, кликала «на голоса». Крикухой — тоже из-за криков. Икотницами — потому что приступы часто начинались с громкой икоты.
Порчи начинали разговаривать в основном в замужних женщинах. На сотню таких крестьянок-кликуш приходился примерно один мужчина.
«Мужика сколдовать трудно, и ему поэтому нечего бояться; мужики нигде не кричат. […] А баб испортить — плёвое дело», — считали в деревне.
Говорящая порча обычно тихо сидела в человеке и проявлялась во время более-менее регулярных приступов, когда полностью руководила поведением хозяина, вытесняя его личность. Например, заставляла есть что-нибудь особенное. Больше всего крестьянские порчи любили водку и конфеты, но не все. Могли заставить хозяина есть керосин, дёготь, песок. В Усть-Цильме порченая крестьянка собирала и обгладывала головы куропаток.
В случае непослушания порча подкатывалась комом к горлу и начинала душить. По словам очевидцев, припадки напоминали эпилептические: у женщины начинались судороги, грудь высоко поднималась, кровь приливала к голове, она билась об пол, и собравшиеся видели, как непонятный большой клубок бьется у неё в груди или катается в раздувшемся животе. Изнутри доносились шум, урчание, кваканье, гул.
Одержимые ощущали порчу внутри себя как живой организм, они чувствовали, как порча двигается и шевелится. Её внешний вид представляли по рассказам самой порчи и по ощущениям хозяйки. В Прикамье женщина уверяла, что в ней сидит порча-жук с деревянными башмачками на лапках. Подмосковная крестьянка в начале XX века уверяла, что в ней сидит бес в обличье барана, и нервно сплёвывала его шерсть. Когда этот баран подступал изнутри к её горлу и пытался вылезти, всех вокруг «брал ужас».
Некоторые порчи называли свое имя и объясняли, какой колдун и при каких обстоятельствах подсадил их в жертву.
В деревне не было однозначного мнения, что такое говорящая порча. Её признавали за беса, душу покойника, кикимору или особого персонажа — икоту.
В Курской губернии записали поверье, что говорящую порчу ведьмы делают из душ умерших без причастия детей, которые висят на ветках, словно яблоки.
Которые дети помирают крещоные да без причастия, так те ни в аду, ни в раю не определены, а слоняются тут же около людей, на деревья вешаются, кто в каком месте; вот колдуньи собирают их, какие знают «об этих делах».
У нас невестка одна померла; тоже он в ней поселился. Баба была такая, давно зло на неё имела, да и столкнись как-то с ней у колодца; дала ей водицы своей напиться; только напилась, воротилась домой, распухла вся, онемела, а он кричит из неё: «Зовут меня Андрюшкой; крещон я уж два года!». А у бабы той ещё их, таких-то, семь было, в узелках позавязаны; всех девять было: двух она поместила, семь остались.
У другой бабы трёхлетний был, Петром себя называл, три, говорит, года я в ней живу, а двух годов посадили меня.
В «Духах болезней на Руси» Антон Нелихов рассказывает о мистических «встречах» с недугами и опасных средствах их изгнания — от кровопускания и заговоров до амулетов. А также объясняет, какие древние обычаи борьбы с хворями сохранились до наших дней. Книга подойдёт всем, кто интересуется славянским фольклором, деревенским бытом и крестьянскими обычаями того времени.
