Строчка «Придёт серенький волчок и укусит за бочок» знакома каждому. Но мало кто знает, что у неё есть страшное продолжение: «Утащит во лесок, закопает во песок». О том, почему младенцам веками поют пугающие колыбельные, в книге «Круг жизни» рассказывает фольклорист Елена Левочская. С разрешения издательства МИФ публикуем отрывок из главы 1 «Младенчество. Путешествие в колыбели».
Колыбельные выполняли функцию магической защиты
Фольклорное байканье, помимо усыпляющей функции, выполняет ещё функцию оберега и магической защиты. Согласно верованиям, в период младенчества вокруг ребёнка много потусторонних сил, грозящих навредить. Новорождённый большую часть времени спит, а время сна само по себе пограничное, ассоциирующееся со смертью. Поэтому считалось, что в младенчестве вдвойне нужна магическая защита: чтобы преодолеть собственное переходное состояние и промежуточное состояние сна.
Существовало множество заговоров на сон грядущий, например водой с угольками обливали углы стола и говорили: «Как этот столик стоит крепко-накрепко, так бы спал моё дитятко, крепко-накрепко».
<…> Особенность традиционного байканья заключается в том, что тексты не заучиваются, а порождаются в процессе пения в ходе импровизации. Сами исполнительницы говорят:
Назбирают всю збираницу. Чё напридумаш, то и байкаёш. Што в голову придё. Как начнёш, оно всё так — чцёво ни выдумываш да байкаёш.
А что придёт в голову? Те фрагменты, которые были услышаны когда-то раньше и ассоциируются с настоящим моментом. Хотя исполнительнице традиционного байканья текст её колыбельной кажется произвольным, на деле он результат многолетнего скрытого научения искусству импровизации.
Из готовых словесных блоков, образов и мотивов (многие из которых идут из глубины веков, и смысл их не до конца понятен даже самой поющей) складывается новое, идеально подходящее к ситуации произведение.
И произведение это очень длинное. Фольклористы записывали, как правило, исполненные специально для них отдельные фрагменты размером с лирическое стихотворение, тогда как в реальности байканье — это процесс, требующий словесной цепочки длиной с поэму, если не с оперу. Длительность, даже непрерывность этого процесса — залог здоровья и правильного развития малыша.
Колыбельные напоминали взрослым об опасности и заставляли быть внимательнее
То, насколько важно было постоянное присутствие няньки, находит отражение в быличках. Так называют рассказы о встрече с нечистой силой, которые устанавливают нормы поведения (точнее, демонстрируют, что нормой не является и почему). Корень в слове «быличка» — «был» — не случаен: в этих историях есть установка на правдоподобие, рассказчик делится опытом. И хотя былички рассказывают взрослые, показательно, как в них представлены контексты, связанные с детьми.
В быличках о подменышах леший или банник забирают ребёнка себе, а вместо него оставляют полено, внешне похожее на ребёнка. Отчасти такие истории служили объяснением для врождённых генетических заболеваний, отчасти — строгим указанием для родных: младенца ни в коем случае нельзя оставлять без присмотра, с ним может произойти что угодно:
И робёнка одного не оставляют. Скажут, тут всё обминят. Обмен уж будет. [Кто обменит?] А вот кто, не знаю кто. Видно, какой-нибудь хозяин («хозяином» называли духа пространства — домового, лешего, банника и др. — Е. Л.) обмéнит. Леший, видно, обминит. Обменыши. Раньше же говорят как? Вот (ребёнок. — Е. Л.) не говорит, не ходит — обменыш. Обменяли. Ну дали вот такого худого, а хороший куды-то исчез. Вот и всё.
Взрослые, остававшиеся с ребёнком, как правило, были уже или ещё не пригодны для работы в поле: бабушки, подрастающие девочки. Находясь с малышом, который большую часть времени спал, они пряли или шили (колыбель качалась вверх и вниз с помощью веревки, привязанной к ноге, чтобы руки были свободны) и плели бесконечную словесную ткань колыбельных.
Колыбельные напоминали, что ребёнок находится в пограничном состоянии
Какие же символы и мотивы были в распоряжении тех, кто слагал колыбельные? Прежде всего связанные с границей. В колыбельных возникают образы края, это может быть и край деревни, и край кровати, и край двора:
Бай да побай,
На краю живёт бодай,
На краю живёт бодай,
На другом — тарабай,
На другом — тарабай,
А на третьем — ухан,
А на третьем — ухан,
На четвёртом — брюхан,
Бай-бай.
Баю-баю-баю,
Снесу Тоню в баню,
В бане веники мочёны,
Веретёна не точёны,
Спи-ка,
Тонюшка, бай-бай.
Баня — место, находящееся на границе жилого пространства и воспринимающееся как мифологическое. Вода с её зеркальной поверхностью и потусторонней подводной жизнью также связана с идеей потустороннего. Вот почему баня становится местом действия страшных рассказов, практик и ритуалов, в частности там принимались роды. Баня включена и в ритуальный комплекс подготовки девушки-невесты.
Тонюшка отсылается в переходное пространство — пугающее, но в то же время знакомое ей, недавно родившейся на свет. Однако главное значение слова «край», которое часто подразумевается, но редко называется в колыбельных, — это край жизни, к которому адресат байканья ещё опасно близок.
На краю могут подстерегать самые разные опасности, и, чтобы защититься, малышу необходимо вырасти:
Баю-баюшки,
баю-бай,
Не ходи гулять на край,
На краю ребята злые,
Морховáтые, грязны́е.
Самый известный фольклорный мотив колыбельной, который воспроизводится в книгах и знаком, наверное, каждому, также связан с краем:
Баюшки, баю,
Не ложися на краю,
Придёт серенький волчок
И ухватит за бочок,
Он ухватит за бочок
И утащит во лесок.
Он утащит во лесок
Под ракитовый кусток.
Ты, волчок, не ходи,
Нашу Лену не буди.
Колыбельные заклинали ребёнка не уходить из жизни
Колыбельная про волчка — самая популярная из традиционных. Она существует во многих вариантах: как правило, в них присутствует рифма «баю/бай» — «на краю / на край» и «волчок» — «бочок», а конец зачастую остаётся открытым — «и утащит во лесок / под ракитовый кусток».
Волчок относит малыша в лесок. Лес — чужое пространство, появляющееся в разных жанрах фольклора, тот самый «край». В заговорах туда отсылаются болезни, в сказках герой, заблудившись в лесу, проходит испытания и становится другим (то есть символически умирает и перерождается).
Лес — наиболее яркая метафора другого мира. А «ракитовый куст», помимо колыбельных, встречается в похоронных причитаниях, где также обозначает пограничное состояние: «Сяду в полюшке на камушок, / Ко ракитовому кустышку, — причитает сирота о том, что не с кем разделить потерю. — Тут не думшики, советники, / Серой камешок не выскажот, / А куст ракитовой не вынесёт, / Вот мне тут и думшики, советшики, / Потайные разговоршики».
Однако стилистика колыбельных делает эти опасности страшными и нестрашными одновременно: не волк, а волчок, не лес, а лесок, не куст, а кусток. Сюжет разыгрывается в слове, однако не выходит из-под контроля. В этом и есть суть колыбельных, где присутствует амбивалентность образа, где настоящий страх смерти обретает поэтическую форму и слово наделяется магической силой, способной влиять на реальность.
В приведённом первым тексте всё заканчивается благополучно: волчка прогоняют, он не успевает никого разбудить: «Ты, волчок, не ходи / Нашу Лену не буди». Однако эта колыбельная может закончиться иначе: «Под ракитовым кустом / Лежит Алёша под крестом». Или ещё хуже:
Придёт серенький волчок,
Схватит Катю за бочок,
Утащит её во лесок,
Закопает во песок.
Станут Катеньку искать
По болотам, по мохам,
Всё по ракитовым кустам.
Такой развёрнутый фрагмент показывает истинный смысл известной всем колыбельной. Вот что подразумевается под, казалось бы, невинным бытовым советом не ложиться на край кровати: пришедшего в эту жизнь ребёнка заклинают не уходить из неё, продолжать расти и становиться членом мира деревни, мира живых.
Иногда от всей этой истории с краем остаётся только упоминание волчка и бочка рядом с пожеланием роста, как в следующем фрагменте: «Спи-ко, милоя, [вы]росстай, да / Придёт серенькой волчек, да / Тибя схватит за бочок, / Да спи, моя милая».
Пожелание роста неслучайно следует сразу за обозначением опасности края. Ведь, несмотря на всю опасность «края» и пограничного состояния, такой период для новорождённого не только опасность, но и точка роста. Ребёнок находится на границе мира людей и небытия, из которого только что вышел, и колыбельные ему поются, чтобы он обрёл силы для взросления («Уж ты вдоль рости, / Поперёк толсти») и остался по эту сторону границы.
При этом спокойным и крепким сон ребёнка делают не только колыбельные, но и поддержание связи с иным миром, и поддержка эта осуществляется благодаря матери, которая стала для малыша воротами в мир живых:
Идея сна и покоя связывается с плацентой (последом), пуповиной и околоплодным пузырём (рубашкой), остающимися после родов, то есть с предметами, соотнесёнными с иным миром, откуда приходит младенец и куда они, в свою очередь, и должны быть после родов отправлены: «ребёнок предназначался людям, а послед — иному миру». <…> Чтобы ребёнок хорошо спал, в его подушку или какую-то часть одежды зашивают засохший кусочек пуповины или высушенную рубашку: «[Пуповину] иные вот сушили, да клали в люльку ребёнку, чтобы спокойней спал», а послед с той же целью хоронят под колыбелью: «Сама рожаёшь, сама как родишь, да послед когда спрячешь, дак и ребёнок спокойно живёт».
Представление о младенце и, соответственно, поэтика колыбельных двойственны. Автор книги о фольклорных и литературных колыбельных Валентин Вадимович Головин пишет:
Функциональная определённость жанра, ограниченность сюжетных инвариантов, свобода и разнообразие мотивных сочетаний позволяют нам вывести универсальную фабулу колыбельной песни: фабула сна (фабульная идея) и завершения перехода. Можно сказать ещё точнее: универсальной фабулой колыбельных является фабула сна и роста, поскольку все функции жанра направлены на сон адресата и его «благополучный рост» во всех его мировоззренческих составляющих.
Пожелание роста «по часам», то есть быстрого и лёгкого, входит в тексты многих колыбельных. Именно рост есть цель сна, и упоминание края — это точка отсчёта и магический оберег.
Колыбельные помогали обмануть смерть
Во фрагментах выше ребёнку поют о его смерти. Для современных мам и бабушек такая ситуация немыслима, однако для прабабушек и прапрабабушек подобные колыбельные и пожелания были нормой. Это не говорит о разности чувств к ребёнку, такое отношение к текстам показывает лишь разницу в верованиях и методах привлечения благополучия в колыбель к малышу. В мифе смерть и рождение сливаются в один образ: это пограничная зона хаоса и космоса. И чем больше образы колыбельной пугают саму поющую, тем действеннее будет магия фольклорного слова на ребёнка и его судьбу.
Фольклорист Валерия Игоревна Еремина, много занимавшаяся изучением заговоров и магической поэзии, отмечает, что «смертные» колыбельные имеют целью не призвать, а обмануть смерть. Существовал ритуал мнимых похорон, когда вокруг больного ребёнка курили ладан. Смерть, посланная за ребёнком, должна была «подумать», что работа сделана, и повернуть назад. Тексты колыбельных по своему происхождению не связаны с этим ритуалом, но во многом синонимичны ему. Слово в фольклоре может как сопровождать, так и заменять действие. Рассказ о похоронах, разворачивающийся в колыбельной, призван одурачить и отпугнуть смерть, тем самым гарантируя ребёнку долгую жизнь.
Проигрывая сценарий смерти младенца, родственники чаще всего обещают соблюдение христианского обряда отпевания и погребения («Три денька пропустим, / В могилу опустим»). Такими словами могло сопровождаться укачивание:
Тятя гробик сделает
Из осиновых досок.
Мама плятьишко сошьёт
Из коленкоровы рубашки
И нахлёсточку пришьёт.
Понесём, повезём,
Закопаем в чернозём.
В чернозёме вода
Побежит под тебя.
Такие колыбельные могли исполняться как «лекарство» болеющему ребенку, но могли петься и абсолютно здоровому — в качестве превентивной защиты, а также как инициирующие в жизнь. Инициация — это посвящение в новый статус, когда человек начинает принадлежать к новой половозрастной группе и признаётся способным (и обязанным) вести новую жизнь, выполнять другие действия, иметь другой круг обязательств и ответственности. Важно, что в основе любой инициации лежит образ новой жизни, то есть символическая смерть и новое рождение. Французский этнолог Арнольд ван Геннеп назвал обряды, связанные с преодолением лиминальности, «обрядами перехода» (rite de passage).
Если воспринимать колыбельные как инициационные тексты, то образ смерти окажется оправданным и даже ожидаемым. Как зерно закапывается в землю, чтобы дать зелёный всход, так и ребёнок в тексте колыбельной хоронится, чтобы расти.
Смертные мотивы, присутствующие в колыбельных развёрнуто или намёком, носят характер защиты. Психологически они увеличивают включённость в настоящий момент и няньки, и ребёнка, потому что страх побуждает человека собраться, повышает его концентрированность.
В книге «Круг жизни» фольклорист Елена Левочская рассказывает о женщине в русской традиционной культуре. Вы узнаете, как девушки искали пару в хороводе, почему они провожали красоту перед замужеством, с помощью каких слов проходили через любовь, разлуку и смерть.
