«Мы сняли дебют чисто на стадии „слабоумие и отвага“» — интервью с режиссёром Максом Шишкиным о фильме «Последний ронин»

26 декабря в российский прокат выходит фильм «Последний ронин» — постапокалиптический боевик, в котором снялись Юрий Колокольников, Тихон Жизневский и Даниил Воробьёв. В преддверии релиза «Лайфхакер» поговорил с режиссёром картины Максом Шишкиным — клипмейкером и автором телеграм-канала «ШишКИНО», для которого картина стала дебютом в полном метре.

Весь кинопроцесс, по сути, какая-то игра — как песочница

— Почему вы обратились именно к теме постапокалипсиса: это попытка отобразить нашу тревожную реальность или, наоборот, бегство от неё?

— Предложение снять кино в этом сеттинге пришло от продюсеров. Изначально оно было очень «максовское» — с погонями, машинами и прочим. Но я сразу сказал, что в нашей стране нет технических мощностей, чтобы снимать ответ «Безумному Максу», — нас просто высмеют на весь мир. Поэтому надо идти от обратного: полностью исключить машины и дизельпанк. Тогда у нас есть хоть какой-то шанс. 

Я хотел придумать мир фильма, где люди могут драться врукопашную, с колюще-режущим оружием — чтобы мне было прикольно это поставить как режиссёру. Но почему они не используют огнестрельное оружие, думал я? Наверное, оружие — что-то слишком ценное, наверное, патронов почти не осталось. Точно: патрон может быть валютой. Если кто-то выстрелил — значит, он потратился. И родилась концепция: путник и девочка. Это был 2019 год, ещё до того, как был объявлен сериал «Одни из нас».

Я, конечно, вписался и сразу же поднял свою старую концепцию. Посоветовался с Эльзой Серовой — креативным продюсером, мы работаем в тандеме уже много лет. Она сказала, что нужно точно делать что-то абсолютно невиданное в эстетике: использовать чёрные цвета, кожу. Замешать всё, что мы любим, с жанром постапокалипсиса. И мы пошли в эту сторону.

Я никогда не был фанатом постапокалипсиса. Мне нравились фильмы в этом сеттинге, но не было такого, что я смотрел всё. Я не играл в Fallout, я играл в Rage — более «миллеровский» постапокалипсис. Ещё в разные игры в стиле Bulletstorm, где есть такая эстетика. И мне, например, «Фуриоса» нравится больше, чем «Дорога ярости».

На постапокалипсис сейчас в принципе есть запрос. Посмотрите на этот год: «Фуриоса», Fallout, «Последний ронин», «Бункер» второй сезон. Мне кажется, интерес к этой теме начался с пандемии — ощущение конца света. То есть это просто тренд, в который мы запрыгнули и оседлали. Возможно, скоро он уже настолько приестся, что пропадёт на ближайшие пять-десять лет.

— Вы режиссёр, сценарист и автор идеи. Таких часто считают единоличниками. Но во всех интервью подчёркиваете, что у вас тройственный союз: вы, Владимир Маслов и Эльза Серова. Насколько простые зрители недооценивают работу продюсеров и креативных продюсеров? Насколько важна команда, даже когда указано «фильм Макса Шишкина»? 

— Режиссёр — это такой дирижёр, у которого есть своё видение. Это как шар, который надо всё время трясти и задавать вопрос:. «А вот это как? А это почему? Как это работает?» Режиссёр — человек, у которого в первую очередь есть на всё ответ. И он направляет всех остальных. 

По поводу креативного продюсера: Эльза вообще создала несуществующую профессию. Её назвали «креативный продюсер», потому что другого названия по регламенту нельзя было придумать. Но она работала над общей визуальной концепцией. В советское время это можно было назвать «главный художник». Не художник-постановщик, который занимается декорациями. А тот, кто одобряет весь визуальный код: от цвета и фактур, декораций и костюма до грима и причёсок.

Владимир Маслов — генеральный продюсер. Человек, который доносит концепцию до большого конгломерата: ищет продюсеров, партнёров, прокатчиков. Он всех заразил этой идеей. И он же отвечал за это не только юридически, но и творчески, выступая одним из основных жанровых экспертов на проекте.

Команда, конечно, важна. У меня такой вайб, что важны все. Да, я слежу за тем, чтобы всё работало, и думаю о целостности картинки. Но может прийти актёр со множеством идей, как Даниил Воробьёв, например, — и у меня, как у режиссёра, задача взять какие-то крутые идеи и отмести неподходящие. 

Понятное дело, что я находился в работе над фильмом от начала и до конца. Я закончил работу над ним позавчера: смотрел dcp-копию, которая будет отсылаться в кинотеатры. Неделю назад у меня была последняя сессия по цветокоррекции: мы докрутили последние кадры с графикой. 

Конечно, я там во всём: в шрифтах, титрах, в цветах. Даже в маркетинге: смотрел постеры, курировал тизер, трейлер. Не потому, что я контрол-фрик, а чтобы быстро отвечать на вопросы. Чтобы люди банально не делали лишнюю работу. 

Я очень ценю чужую работу и время. Потому что, когда мою работу не ценят, я вскипаю. Для меня это один из самых больших актов неуважения. Относись к другим так, как хочешь, чтобы они относились к тебе, — это такая библейская и кармическая история.

— В фильме звёздный актёрский состав. Вы снимаете первый фильм с опытными актёрами. Насколько легко или тяжело работать с ними? Есть ли какие-то особенности у работы с Юрием Колокольниковым или Тихоном Жизневским?

— Это абсолютно индивидуально. Во-первых, нельзя сбрасывать со счетов мой пятилетний бэкграунд клипмейкерства. Я работал с большими музыкальными артистами. И это тоже умение — сделать так, чтобы они доверяли тебе. На самом деле музыкальные артисты в чём-то более ранимые, чем актёры. В случае с первыми — на площадке им служит режиссёр. А со вторыми наоборот — они служат замыслу режиссёра. Юра сразу сказал: «Я абсолютный служитель режиссёра, я за ним хоть в пламя». С ним было очень просто — мы сразу подружились.

К Тихону я нашёл другой подход. Он любит валять дурака — хохмач в жизни, и у него очень чёрный юмор. Когда я пришёл на первую примерку, он вкидывал много мрачных шуток и смотрел, как я реагирую. И мы на этом фоне личностно спелись. Когда у нас была репетиция, я ему сразу сказал: «У тебя одна смена, у тебя вводный персонаж, ты просто веселись, а я буду смотреть и в случае чего тебя поправлю. Просто развлекайся. Юра будет более сдержанный — такая глыба, холодный лёд, а ты, наоборот, можешь быть таким огонёчком. Поэтому давай угорать». 

Весь кинопроцесс, по сути, какая-то игра — как песочница. Мы в детстве выходили после Mortal Kombat во двор: «Я Скорпион, а я Саб Зиро, начинайте драться». Киношники эволюционировали плюс-минус в то же самое. Просто теперь за это ещё и платят деньги. 

— Вы снимали клипы и короткий метр. Это логичная подготовка и продвижение к полному метру? Или вообще другой мир? 

— Это другое! Когда ты снимаешь клип или коротыш, ты распределяешь энергию на одну-две, максимум пять смен. Съёмочный период кино может длиться несколько месяцев. Ты не можешь 20 смен быть крутым, а на 21‑ю прийти мёртвым внутри. У нас было 30 смен, и ты всегда должен быть на максимуме своих усилий. Но при этом не должен переусердствовать, чтобы не выгореть к концу первой же смены. Там распределение совершенно иного толка. 

Кино мне больше понравилось снимать. Мы полтора года живём этим проектом, и ничего больше в этой жизни тебя не волнует, потому что это сейчас твоя жизнь — фильм, который ты должен закончить. Что бы ни происходило в твоей жизни, в жизни твоих близких, — у тебя есть фильм, который ты должен довести до конца. 

— Вы хотели позвать на роль злодея Жан-Клода Ван Дамма. Это было реально или это просто фантазии? И почему именно Ван Дамм, а не какой-нибудь Майкл Дудикофф? 

– Во-первых, потому что мы с Володей Масловым обожаем Ван Дамма и «Киборга». Во-вторых, они знакомы и даже работали вместе, когда у Володи была другая карьера. Мы довели до того, что Ван Дамм даже прочитал сценарий. То есть дошло до полноценных переговоров. Но потом это всё начало буксовать, а надо было принимать решение, кто играет короля. И мы остановились на Дане Воробьёве, который баловнем судьбы попал в проект. Это абсолютный мэтч на небесах.

Ван Дамм — был какой-то драйв, юмор. Сам факт возможности его участия в какой-то из метавселенных нас драйвил на уровне пранка. Мы даже до конца сами не верили, что это произойдёт: мы пришлём ему сценарий, он его прочитает и даже даст какой-то фидбэк. Это всё был прикол, а потом: «Всё, пошутили, давайте уже работать».

– Получается, в фильме будет что-то от «Киборга»? Дети восьмидесятых будут счастливы?

– Да, атмосфера. Для меня этот фильм больше снят под влиянием «Киборга» и «Шестиструнного самурая», а не «Книги Илая» и «Безумного Макса», которых нам приписывают. В каждом интервью мне приходится упоминать и оправдываться: не только «Безумный Макс» и «Книга Илая» существуют в жанре постапокалипсис. 

Если есть что-то от «Безумного Макса» в нашем фильме, так это то, как мы искали локации, и то, что происходило за кадром

— Как вы вообще относитесь к идее, что кино должно соответствовать культурному коду? 

— Мы снимали изначально очень интернационально, но я засунул в фильм некоторые вещи, понятные только российскому зрителю. Особенно моим одногодкам. Например, главный герой таскает с собой книгу, которую передал ему отец. И в этой книге огромное количество зарисовок и лоскутов, связанных с единоборствами. У всех пацанов моего возраста были эти книжки на волне популярности Ван Дамма и «Кровавого спорта» с приёмами ушу, каратэ, самбо. Вручную перерисованные приёмчики, как два человечка борются.

У нас в фильме есть клан, их зовут Купола — это исключительно российская эстетика. Есть постапокалиптичный калаш, перекрученный синей изолентой. Такие маленькие штучки, которые бьют точечно в цель. 

Но вообще, индустрия кино развивалась везде параллельно, и огромное количество авторов перенимали советскую школу. Роберт Эггерс, который снимает «Маяк» и «Ведьму», поклоняется Тарковскому, его «Андрею Рублёву». Почему какой-то британский или гонконгский режиссёр может вдохновляться советскими режиссёрами, а российские режиссёры не могут использовать что-то чужое? Это просто двойные стандарты — бесконечная битва. Никогда все не сойдутся на мнении, что кто как хочет, тот так и делает. 

— Карен Оганесян, когда снимал второй сезон «Игры на выживание», сказал про съёмки на натуре: «Никогда не снимайте в Узбекистане, в пустыне летом — там плюс 60». Что вы можете рассказать про работу в Казахстане?

— У нас был скаут (поиск локаций) в +50 — это была жесть. Это был один из самых сложнейших периодов. Лето, зной, ползают какие-то скорпионы, змеи, пауки. И ты едешь 1 000 километров, в том числе по неасфальтированной дороге. Дышишь этой пылью. Это свой постапокалипсис. Если что-то от «Безумного Макса» в нашем фильме есть, так это то, как мы искали локации, и то, что происходило за кадром на съёмках.

С какой-то точки зрения это даже опасно. Мы сняли дебют чисто на стадии «слабоумие и отвага». С большим опытом я бы на такое уже не согласился. Когда нет опыта, ты бесстрашный и бессмертный. А на самом деле я сейчас думаю, какие же мы придурки вообще. Как мы могли всех заставить в это поверить и ещё уговорить с нами поехать. 

Мы снимали осенью, и это тоже был тоже экспириенс. Ты в зимней куртке, перчатках и шапке стоишь и мёрзнешь. А через два часа тебе надо стоять в шортах и в майке. А потом дождь пойдёт, а потом ветер вас снесёт. Постоянно какая-то смена погоды, а у нас кино, где всё завязано на выжженной земле и солнце. Нас, конечно, кинобоженька поцеловал в лобик, когда мы снимали. Как только у нас перестановка, он такой: «Ну ладно, помёрзните, вот вам ветер, вот вам дождь». А как собрались снимать: «Ладно, сейчас солнышко выглянет».

Съёмки на натуре — это отдельное испытание, ещё и в 300 км от цивилизации. Мы жили в близлежащих деревнях, мылись ледяной водой, ворочались ночью от стрёкота сверчков и скрежета мышей в комнатах.

Я частенько шучу, что если мне предложат сиквел, то надо увеличивать бюджет, потому что всё будет снято на хромакее. У нас нет ни одного хромакейного кадра в фильме. Есть много графики, но все эти красивые виды — это всё родное.

— У многих есть ощущение, что для автора-дебютанта постапокалипсис — официальная возможность снимать кино из г**на и палок. Насколько сложно или дорого создавать ощущение того, что все разваливается?

— Зависит от вида постапокалипсиса, который вы хотите снимать. У нас самая сложная сцена — с заброшенным заводом. Мы объездили 2 000 км в поисках ржавого, разваливающегося завода, который подходит по фактуре. На этой территории в Казахстане индустриализации либо не было, либо её уже очень давно всю снесли. Ещё искали пещеру, где должны переночевать герои, но так её и не нашли.

Из «г**на и палок» больше касается одежды. Так как это постапокалипсис, можно на определённых персонажей закупить её на рынке, например. То есть тебе не надо наряжать всех в «Тома Форда». 

Ему всегда придётся от чего-то отказаться, что-то упростить: количество смен, переездов или время на площадке. Даже если тебе могут дать списанный «Боинг», который ты можешь взорвать, всё равно вместо яхты 1 000 метров тебе придётся взять яхту 300 метров.

Я бы сказал, что для дебютантов это шикарная школа выживания. Потому что полный метр может быть достаточно уютный и камерный. Например, в стиле фильма «Кит» Даррена Аронофски, где всё происходит в одной квартире. А может быть постапокалипсис. Где вы ехали, высадились там, где скорпионы, змеи, зной, дождь, ветер. Ты утвердил локацию, думаешь — гениально: другая планета, выжженные земли, Мексика. Приезжаешь через два месяца после внезапного сезона дождей, а всё поросло травой. А ты уже не можешь сменить локацию и просто умоляешь команду постпродакшена начинать уже сейчас придумывать, как затирать зелёные поля, которых никогда тут не было. А местные говорят: «Мы возим сюда людей уже 30 лет и впервые видим тут зелень».

Это круто закаляет. После «Ронина» я пытаюсь себе представить: какой проект мне бы сейчас дали, чтобы я испугался его снять? Наверное, только какой-то крупнофраншизный фильм с супермегаактёрами и миллиардом миллиардов бюджета, ещё и в сжатые сроки. Наверное, я бы испугался этой махины — и то не факт. 

А так, впрыгнуть в какой-то следующий фильм после «Ронина» — ребят, подержите моё пиво.

«Ронин» снят для зрителей кино, а не для зрителей YouTube

— Вас многие знают как человека, который пишет про кино. Какая часть работы кинокритика помогала, а какая мешала перейти к режиссуре? Переживаете ли вы про обзоры кинокритиков — того же Badcomedian, например? 

— Я в первую очередь нивелирую себя с кинокритика до киноблогера. Я вообще в большей степени всегда пишу о том, что мне понравилось и рекомендую к просмотру. Критические заметки выходят один или два проекта в год. Все их запоминают, потому что я обычно иду против общественного мнения. Но, например, когда я целую неделю писал, почему мне не понравилась «Дюна», я делал это как режиссёр, который изучает себя как зрителя. Мне такое определённо только помогает и не может мешать. 

А про Badcomedian: я не считаю, что мы сняли кино, над которым можно издеваться так, как он издевается над чужими трудами. Это всё на его совести: хочет ли он заниматься купанием в грязи. Кто знает, может быть, он будет в восторге от фильма. Это на самом деле мнение одного человека. Понятно, что к его мнению прислушивается его армия миньонов. 

Но это не те люди, для которых мы снимали фильм. Это как незваные гости на вечеринке, как панк, который пришёл на чтение стихов. 

Это фильм для людей, кто любит кино: для блогеров, киноманов, людей, которые знают, что такое «крик Вильгельма». Или, если уж нивелировать, — для людей, которые любят стиль, чёрный цвет, операторскую работу, шикарный саундтрек, классных характерных актёров, жанр и кинематографический пафос. Я обожаю кинематографический пафос. Я люблю кино, которое не боится быть кино, потому что кино — это экспириенс, это притча. Оно не обязательно отражение реальности — это путешествие, особенно фантастическое кино.

Аудиторию можно разделить на две категории: зрители YouTube-разборов и зрители кино. «Ронин» снят для зрителей кино, а не для зрителей YouTube. 

—  Как сделать главные шаги? Есть ли какие-то советы тем, кто мечтает начать, или все происходит спонтанно? 

— Я 33 года шёл к тому, чтобы позволить себе наконец снять кино. Это страшная работа над собой, и она у каждого своя. Кто-то рождается и говорит: я режиссёр. И, как Ксавье Долан, в 21 год привозит кино в Канны. Кто-то только в 50 лет себе что-то позволяет, поэтому может быть только один банальный ответ: слушать себя, верить в себя, знать, что ты есть сам у себя. Жизнь одна. 

Эти советы — они банальные: надо бесконечно работать над внутренним сопротивлением, над синдромом самозванца. Ты постоянно будешь сталкиваться с людьми, которые тебе будут говорить, что ты делаешь что-то не так. Мы на этом проекте постоянно слышали, что всё должно быть по-другому. Кто-то вообще не хотел с нами работать, потому что мы дебютанты.

Но у меня есть один классный лайфхак. Я правша. И я брал зубную щётку в левую руку и чистил по утрам зубы. А когда ты делаешь то, что вообще никогда не делал, это создаёт новые нейронные связи в мозгу. В этот момент, пока я чистил зубы, я всё время проговаривал одну и ту же мысль: «Твои решения правильные, ты со всем справишься. Всё, что ты делаешь, чувствуешь — это всё правильно». И во время создания нейронной связи ты подгружаешь эту мысль в свой мозг. Как в «Матрице»: он очухивается и говорит: «Я знаю кунг-фу». 

Потом, как только ты сомневаешься, та самая установка, которую ты повторял на протяжении месяца, уже даёт тебе подсказку: твои решения интуитивны, ты идёшь правильно, слушай себя.